Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Древние андроновцы

250px-Indo-Iranian_origins

Андро́новская культу́ра  — общее название группы родственных кульур бронзового века, охватывавших в XVII—IX веках до н. э. Западную Сибирь,Южный Урал, Среднюю Азию.
Название культуры дано по деревне Андроново в районе Ачинска, где в 1914 году были найдены первые захоронения.
Култура связывается с одомашиванием дикой степной лошади, зиобретению колесниц и колесных спиц, что позволило осуществлять отдаленные миграции и обеспечило военное преимущество аднроновским племенам.

В третьей четверти бурного 2-го тысячелетия до н. э. почти одновременно (по археологическим меркам) с походами воинов-литейщиков на запад, начинается массовое перемещение европеоидного населения в восточном направлении. Оно происходит несколько южнее — по открытым степным и лесостепным пространствам Сибири — и связывается с появлением на исторической арене скотоводческих племен андроновской культуры. Это название они получили по месту нахождения оставленных ими на этой территории памятников — у села Андроново Ужурского района (Красноярский край). Андроновцев, представлявших собой союз многочисленных родственных европеоидных племен, можно определить как культурно-историческую общность. Они умели разводить породистых белоногих овец, быков-тяжеловозов и прекрасных коней — стремительных и выносливых. Пришельцев принято связывать с древними ариями, часть которых вторглась в Индию и заложила там основы новой цивилизации. Веды зафиксировали их древнейшие гимны и заговоры.
андр
Судя по результатам анализа, носители обеих андроновских традиций – алакульской и федоровской – были генетически связаны с населением южно-русских степей.  Антропологически они принадлежали к так называемому палеоевропеоидному типу, крупным, выскорослым людям с массивным черепом и светлой окраской кожи,волос и глаз.
К.И. Горощенко не обнаружил никакого сходства между черепами из Минусинской котловины и черепами «брахицефальных тюрков», т.е. представителей центральноазиатского типа. Создатель первой серьезной классификации минусинских памятников бронзового века С.А. Теплоухов (1927) обратил внимание и на черепа из этих курганов; по его мнению, все они в общем близки к иранскому типу. В следующей работе С.А. Теплоухова (1929) мы находим более конкретные указания, впрочем основанные, по-видимому, лишь на зрительном впечатлении. Автор отмечает, что носителей тагарской, афанасьевской и, как он полагал, также карасукской культуры объединяют общие черты физического типа, отсутствующие в современном населении данного района: «длинноголовость, узкое лицо, узкий горбатый нос и выдающийся затылок». Эти черты позволяют отождествить создателей древних минусинских культур с голубоглазыми и белокурыми народами, обитавшими, по свидетельству китайских летописей, к северу от Китая…
Монголоидные признаки на черепах андроновцев отмечаются крайне редко и на тот период времни,население Южной Сибири принадлежало в европеоидному типу с очень незначительной монголоидной долей.
Исследования галлогруп ДНК андроновецв также подтвердили принадлежность их к кругу степных кочевников которые стали предками персов, высших каст Индии, скифов, сарматов и современных славян и балтов, дав подавляющее преимущество "арийскому" галлотипу R1а1.
Андроновские племена пришли в Сибирь из Зауралья и, продвигаясь несколькими потоками, стали расселяться, занимая лесостепь, частично проникая в предтаёжную зону и даже в глубь тайги.
Памятники андроновской культуры распространены по всей степной и отчасти лесостепной Южной Сибири. Наиболее южные из них находятся в предгорьях Алтая, самые северные располагаются по границе современной степи и лесостепи. На востоке они известны по всей Минусинской котловине как на левом берегу Енисея, так и на правом и не только по побережьям рек, но и в глубине степей и доходят до предгорий Саян. Имеются андроновские памятники и в лесостепном коридоре между Минусинской котловиной и степями по верхнему течению р. Оби.
 
Причины, вызвавшие столь мощную миграцию, до конца не ясны, но большинство исследователей склоняется к мысли, что покинуть обжитые места в поисках новых благодатных земель людей заставили резкие изменения климата. Бескрайние евразийские степи были охвачены длительной засухой. Обмелевшие водоемы, растрескавшаяся от зноя земля, выгоревшие пастбища — всё это грозило самим основам скотоводческого хозяйства. И люди двинулись в путь на восток.

колес

Стремительному продвижению древних ариев, их военным успехам в немалой степени способствовала новая боевая техника — колесницы. Сконструированные первоначально для степной охоты, для управления многотысячными стадами, они стали древнейшими, если даже не первыми, военными «машинами». Существует мнение (в частности, авторитетного археолога, исследователя восточных древностей Г. Чайлда), что по своему тактическому применению колесницы сопоставимы с современными танками.


Лошадей в колесницы запрягали, по большей части, парой: левая, управляемая возничим, — коренная, правая — пристяжная. Практиковались и тройки — только в отличие от знаменитых почтовых здесь две лошади находились под ярмом, а третья была пристяжной. Встречались и четверки — квадриги.

Благодаря появлению боевых колесниц скорость передвижения войска возросла более чем в 10 раз. Однако колесница представляла опасность только в движении. Боевым повозкам нельзя было останавливаться в бою, ибо они были весьма уязвимы для вражеских стрел и копий. Стоило ранить даже одну лошадь, и весь экипаж превращался в беззащитную мишень.

Небольшие отряды сибирских охотничьих племен, вооружённых в основном еще каменным оружием, даже будучи прекрасными стрелками из лука, неизменно проигрывали пришельцам, использовавшим колесницы. Как показывает боевая практика народов, имевших сходный хозяйственно-культурный тип развития, они, оставаясь неплохими бойцами, не в состоянии были применять в сражении плотные построения и прибегали к тактике рассыпного строя. Справиться с ними колесницам на открытой местности не составляло большого труда.

У андроновцев существовало два обряда погребения: трупоположение и сожжение. Трупоположение в Южной Сибири наблюдалось чаще, хотя на Оби в некоторых могильниках преобладало сожжение. Характерно, что детей хоронили только по обряду трупоположения. Погребенных клали в могилу скорченно, на левый бок, с согнутыми руками и ногами. Но встречаются отдельные случаи, когда умершие лежат на правом боку в той же позе. На Енисее в парных погребениях женщину укладывали за спиной мужчины, в погребениях на западе их клали лицом друг к другу. Ориентировка погребенных довольно устойчива: головой на запад или юго-запад, но иногда бывает и противоположная ориентировка.

В отличие от своих предшественников андроновцы в могилы умерших клали мало вещей. Но зато их снабжали пищей, в могилах всегда стоят горшки, являющиеся основными находками андроновских могил. На Енисее горшок ставили у головы погребенного, чаще перед лицом. На Оби в могилах встречается до четырех горшков. Интересно отметить, что в тех случаях, когда в могиле похоронен пепел, горшки стоят у юго-западной стенки, как они стоят при трупоположении. Особенности орнаментации керамики говорят о тесной связи андроновцев с культурами В.Европы.горшок

Что касается общества андроновцев, то на основе развития скотоводства в нем происходят серьезные изменения Теперь все основные виды деятельности оказываются в руках мужчин. Женщина же занимается домашними делами и видимо, земледелием. Расселение андроновцев, освоение ими новых земель, которое вряд ли происходило мирным путем, также выдвигало мужчину на первое место в жизни этих людей. Происходит перестройка общественных отношений, в результате чего «власть» оказывается в руках мужчин. С этого времени, видимо, нужно говорить об эпохе патриархата. Этому способствовало и то, что стада перестали принадлежать общине и оказались в руках отдельных семей, во главе которых становится мужчина, желающий передать свои богатства детям,  новые отношения отразились в широком распространении парных погребении. Такие погребения свидетельствуют о том, что для андроновцев характерна была уже парная семья. andronovo_sibir_52

Племена района Томска не просто восприняли новые для них формы бронзовых вещей, а переработали их и приспособили к своим вкусам. Это сказывается в своеобразии кинжалов, ножей, но особенно кельтов. Судя по литейным формам, они в основе такие же, как сейминско-турбинские, но пропорции их иные и на них нет орнамента. Их украшают только выпуклые валики, втулки и такие же выпуклые вертикальные линии, опускающиеся вниз вдоль ребер орудия. К этим кельтам близки кельты, найденные в районе Красноярска. Судя по сходству всех таких кельтов с сейминско-турбинскими, можно думать, что они возникли где-то на западе, а затем распространились по Сибири одновременно с андроновской культурой.

Несмотря на собственное производство бронзовых орудий, томские племена наряду с металлическими по-прежнему использовали и каменные орудия, например тесла и ножи старых энеолитических форм. Эти факты показывают, что собственно андроновские племена сюда, видимо, не проникали и связи с ними у племен, обитавших по Томи, ограничивались культурными контактами. Интересно и то, что следы андроновской культуры гораздо дальше уходят на юг, в Среднюю Азию, чем на север. Они обнаружены у Ташкента, в долине р. Чу и в Центральном Тянь-Шане (долина р. Аспы к югу от оз. Чатыр-Куль). Признаки контактов с андроновцами заметны и в бассейне Аму-Дарьи.
платьеПокрой андроновской женской одежды реконструируется по прослеженному в Aлакулe, Петропавловске и других погребениях расположению бронзовых и пастовых бус, нашитых по обшлагам рукавов, вороту и подолу (Сальников, 1951; Кузьмина, 19866, с.987). Это длинное, ниже колен, прямое платье, с длинными довольно широкими рукавами, доходившими до запястья, и с круглым вырезом горловины. Перед платья по вороту часто расшит бронзовыми бляхами. Платье подвязывалось поясом, к которому прикреплялись амулеты из просверленных зубов зверей. Установлено, что одежда была окрашена органическим красителем в красный цвет.Костюм дополняли украшения. Стандартный набор включал пару серег или височных колец, один-два браслета, нитку бус на щиколотках и несколько бляшек на груди, иногда — просверленную раковину. Но в ряде могил петровского, алакульского и смешанных типов женщины были захоронены в богатом парадном уборе (Синташта; Алексеевка). Парадный убор андроновок включал пару височных колец, иногда в сочетании с серьгами, на голове в редких случаях была диадема в виде обруча, аналогичные обручи использованы в качестве гривны. На руках — по паре браслетов с несомкнутыми, часто свернутыми в спираль концами, на пальцах — биспиральные перстни. На шею одевался богатый убор, состоявший из нескольких рядов соединенных на концах бус и ремешков с бусами, обоймами, пронизками и прикрепленными бляшками и подвесками, в том числе очковидными. Этот своеобразный нагрудник появился у андроновцев на петровском этапе: он представлен в могильниках Синташта и Улюбай (Генинг, 1979).
Мужская одежда андроновцев реконструируется с трудом. Вероятно, они носили распашную двубортную одежду типа кафтана и брюки (Сосновскнй, 1934, с.95- 96; Кузьмина, 19866, с.98. 99).Обувью андроновцам служили кожаные сапожки без каблука, с высокими голенищами, сшитые сухожильными нитками и выше щиколотки обвязанные шнурком с нанизанными бронзовыми бусами. Судя по многочисленным находкам таких низок бус на ногах погребенных подобная обувь употреблялась и мужчинами, и женщинами по всему андроновскому ареалу.
Головные уборы андроновцев найдены в женских и мужских погребениях Западной Сибири в Андронове, Ораке и Пристани (Сосновский, 1934, с.95 –96). Это были вязаные шерстяные шапки с высоким коническим верхом и отдельно подшитыми спускающимися наушниками. Покрой шапок и колпаков в принципе одинаков. Реконструкция андроновского островерхого головного убора была дана М.М.Герасимовым (рис.3). Вероятно, парадные уборы украшались бусами и бляхами..
Комплекс андроновского костюма идеально приспособлен к природе и условиям быта пастухов Евразии и находит аналоги и прототипы в степных культурах.
Мужская прическа андроновцев неизвестна; женская достоверно рсконсгруируется по расположению украшений. Андроновки заплетали волосы в две косы, спускавшиеся ниже пояса, в косы вплетали низки бус с подвешенными продолговатыми бронзовыми бляшками — накосникам. Такую же прическу — две косы с накосниками, вплетенными шнурками и бусами до сих пор носят женщины на Памире и в некоторых районах Индии. В ахеменидскую эпоху, судя по материалам глиптики, во всем переднеазиатском регионе спущенные назад косы носили только женщины ираноязычных народов — персиянки и бактрийки (Кузьмина, 1979, с.35-40). Авесте арийцы описываются как высокие светлокожие и светловолосые люди, их женщины белые светлоглазые, с длинными светлыми косами.
В дальнейшем, андроновцы на западе дали жизнь коечвым племенам сарматов,саков и скифов, а сибирские андроновцы приобрели более монголоидный облик и стали родоначальниками  так называемой карасукской культуры.

Охота на бродяг в Сибири


Биология, чтобы раскрыть тайну человеческой жизни, обратилась к изучению низших животных организмов и только тогда получила правильную точку отправления; социальная наука только тогда стала на ноги, когда обратилась к сравнительному изучению народов, стоящих на низших степенях цивилизации. С этой стороны крайне поучительно сравнительное изучение русского народа, совершенно одичавшего в наших захолустных уездах и даже областях, как Сибирь.
2
Сибирское население слишком часто, если не вообще, — тупое и озлобленное: «едят друг друга и тем сыты бывают». Это одинаково как в светском, так и в духовном звании, где, по пословице, «поп попа кает, только глазом мигает». Но самое приятнейшее дело — это сожрать заезжего человека или, как здесь говорится, «российского». Не знаю, кого-то уж больно взорвало горе, и он сообщил даже из Западной Сибири, что у них настало лето и со всем признаками, — с появлением насекомых, особенно комаров, и прибавлял, что «к чести этих гадов нужна сказать, что они вполне гармонируют с местным населением — чрезвычайно назойливы, ядовиты и самым нахальным образом высасывают кровь (Газета «Сибирь» 1879, № 34.)

Увеличьте этот приговор на несколько градусов, и получится Восточная Сибирь, где от Иркутска до Благовещенска только и видишь, что «каменные души» и «все степени злодейства», где, например, в Благовещенске (на Амуре) нам говорят о трезвых, честных и деятельных молоканах: «это самые негодные и коварные люди».

Здесь одно спасение — цепные собаки , которых все-таки соседи отравляют сулемой, «чичилюбицей», лютиком, а то мясом с иголками или со стеклами. Затем — бесчисленное множество запоров, заряженные ружья и револьверы; дом, кругом замкнутый на ночь железными болтами, словно это не жилище мирного человека, а каземат; но и тут домашние воры по ночам пробуравливают стены (машинкой, называемой «перушко»), и воровство держит население в вечном страхе. По ночам, когда все спит, растянувшись на полу на своих кошмах (войлок), хоть раскричись о помощи — никто и ни за что не выйдет на улицу. Здесь от голодовок одно спасение — огород, и, исключая самых крайних бедняков, положительно нет ни одного дома без огорода. Наступила осень, все поспело, и начинается повальное, сплошное обворовывание огородов, обыкновенно окруженных высоких тыном, — но и тын не помогает. Мало того, что украдут из огорода все съедобное: насмех еще у какой-нибудь несчастной старухи повыдергивают капусту и развесят ее по тыну. Спрашивается, что к этому побуждает? Да привычка к злобе; и обыкновенно подобная гадость возбуждает не преследование виновных, а всеобщее злорадство. Здесь все рады несчастью ближнего и только и глядят «по окнам», чтобы поживиться. Во время пожаров, например, всегда идет отчаянный грабеж. Горит и почти выгорает весь Иркутск, пожарище представляется каким-то адом; среди этого страшного бедствия, казалось, должны бы были заглохнуть все похоти и дикие инстинкты, а сибиряки бросаются на грабеж. «Грабеж и воровство, — говорит местная газета, — были почти у всех погорельцев» (Газета «Сибирь» 1879, №30).

Не торопитесь изумляться всему сказанному, не дочитав настоящей главы. Ведь был же случай в самое недавнее время, что казначей в Чите Портнягин, еще не старый человек, и купец Костров на Шилке, оба, запутавшись в деньгах, взяли да изрубили топорами своих жен и детей, а сами удавились. И поневоле поверишь покойному профессору Щапову, что сибиряки еще недавно были людоедами и жажда крови до сих пор не исчезла из их привычек.

Чтоб здесь кто-нибудь сказал бескорыстно, без лицемерия (которое даже и пирами угощает) какую-нибудь услугу или, по крайней мере, на сделанный ему вопрос дал бы ответ, — этого не дождаться вовеки. Нам давно говорили об этом, но мы не верили, и вот для опыта, вежливо кланяясь бабе, которая сегодня же была у своего исправника, только что мимо нее проехавшего, спрашиваем: «Скажите, пожалуйста, кто это проехал?» «Не знаю »,— отрезала она и зашагала дальше, пощелкивая «серку» (Сибирячки, подобно дикарям, вечно жуют смолку от лиственницы, называемую «серкой», при этом щелкая челюстями).

Мы продолжаем спрашивать, и, получив целый ряд подобных «не знаю», совершенно нечаянно спросили: «А что , нос-то есть у тебя?» и она опять ответила «не знаю», но, спохватившись, обозлилась. Точно такое же коварное «не знаю» сплошь и рядом получаешь и от общества, если спросишь о подробностях местной жизни, а тем паче об ее недостатках. «Ну, — спрашиваем, — а за горбачами-то сибиряки охотятся или нет?» При таком дерзком вопросе начинается целый взрыв негодования.

По этому-то самому до последнего времени крайне трудно было иметь сведения о страшной участи, постигающей бродяг, так как и дело-то само по себе опасное и дурное да и сибиряки все скрывают из-за гордости дикаря, что «они никак не хуже российских». Посмотрим же, насколько они «не хуже» после того, как русским писателям, заезжавшим в Сибирь, удалось вытащить на божий свет множество вопиющих фактов о зверском обращении сибиряка с бродягой, носящим страдальческое и чисто мученическое имя «горбача», т.е. человека, горем и нуждой сгорбленного до земли.

Ссыльно-каторжный, сколько бы ни упал он нравственно, всегда смотрит «свысока» на сибиряка, особенно на сибирячку, и осыпает их насмешками: «сибиряки — соленые уши»; «сибиряки, как родятся, три дня слепы бывают»; «никакого здесь образования нет, — говорит поселенец из простых людей, — одно слово —глушь; только Тобольская губерния и похожа на Россию да еще на Барабе увидишь российский народ, а то все сибирячье» («Дело» 1868, XI, 72).

Несомненно, что подобное мнение о «сибирячье» выработалось у ссыльных вследствие долговременного и тяжелого опыта. В Сибири прежде было великое множество бродяг. Бродяги эти, за известными исключениями, никому не делают вреда и, замученные голодом и нуждой, думают об одном, как бы скорее пробраться «домой», — дорогой занимаются всякими работами, а сибиряки режут их и грабят.
3
Один исследователь, посвятивший себя специальному изучению положения бродяг в Сибири, сообщил следующее. В Сибири у богатых мужиков и мироедов жизнь работника вообще бедственна (С е м и л у ж и н с к и й, «Бродячее население Сибири» («Дело» 1868). Другой писатель добавляет: «Летом сибиряк поселенца берет по нужде — работы много, зимой гонит, но и принявши его в работники в рабочую страдную пору, стесняет во всем и обижает, чем ни попало, — сибиряк и за грех этого не считает, зная и тот коренной закон, что посельщику нет веры и давать ему не велено. Условную заработную плату хозяин охотнее дает поселенцу перед праздником и на Кабак и притом с тем условием, чтоб «водку-то наймит выпил вместе с хозяином» (Максимов, «Сибирь и каторга», ч. I, 277)). Его обременяют трудом, как ломовую лошадь, давая как можно меньше отдыха, и зажиливают плату. Про таких хозяев говорят: «не дай бог жить у богатого мужика, — хуже его нет на свете: он тебя всего выжмет и денег не отдаст». Обращаясь варварски с вольным работником, такой мужик еще суровее обращается с бродягой. Работая, бродяга часто теряет не только деньги, но и самую жизнь. Во многих местах есть крестьяне, пользующиеся бродяжническим трудом бесплатно, и если бродяга просит денег, они его убивают. «Я видел , — говорит Семилужинский, — латыша-бродягу, который показывал мне на шее следы петли. Он работал на пашне у крестьянина; по окончании работы попросил у своего хозяина денег, а он, с помощью другого своего работника, накинул на него петлю и начал его давить. Кончилось тем, что латыш сумел вырваться, бросился в деревню и истребовал с мужика 15 рублей за покушение на убийство». Иногда сибиряки, хотя и дают плату бродяге, но вслед за тем едут по дороге за ним и в лесу обирают его или убивают.

«Сибиряк, — откровенно рассказывал бродяга, — только и норовит, чтоб тебя обокрасть, а украдь у него хоть топор, он не спустит, — в такой азарт воидет: «эй, седлай кобылу, бери винтовку!» Заторопится, запутается. Сейчас в погоню, и от него не уйдешь; 200 верст будет гнаться и уж нагонит. Он выследит, все тропинки и лесу объедет, где ты прошел, заметит:

сук, шишка лежат не так, как вчера, уж он видит. Теперь довольно ему только раз взглянуть на человека — упомнит, в чем он проходил, каков собой, какие приметы, и через месяц узнает. Пронзительный этот сибиряк! Как нагонит, сейчас кричит: «стой, варнаки! становись все под одну пулю!» Разбойники, страсть бьют нашего брата. Убить ему ничего за всякую малость, а другие так и ни за что, только бы обобрать у него деньги, а то и одежкой бродяческой не побрезгуют. «Белка ведь стоит пять копеек, — говорит сибиряк, — а с горбача все ж на полтину возьмешь!» И это говорится вслух, без стыда».

Вот другой подлинный рассказ бродяги, как нельзя лучше рисующий занятие крестьян и казаков, заброшенных в тайгах и на границе и занимающихся грабежом. «Ступайте, —дают совет беглым, — теперь прямо. На пути будет распадок, дорога поидет в него прямо — не ходите: тут казаки ловят. Там далеко есть заимка, — в ней казак живет. Хлеба не сеет, а ходит с ружьем за белкой, и он охотно нанимает вашего брата, парника, в работу да платит за послугу свинцом. Так вы это помните».

Зашли. Казак ласковый такой, встретил, угощает, суетится.

«Оставайтесь, говорит. — Кормить вас буду, вы только работайте, а спрячу так, что никакой сыщик не доберется». Говорит - улещает. Проспали мы ночь. Поутру рано ушли так, что он и не приметил, - спал еще. Смотрим, догоняет он нас на лошади, и винтовка у него за спиной торчит. Стал подъезжать, винтовку в руки, прицеливается... Но ему ничего не удалось, только потерял винтовку и , уезжая на коне, грозился:

«Так ли, не так ли, а вашу-де вину и свою-де обиду на других варнаках вымещу!» (М а к с и м о в, I, 188).

Охота на бродяг — не случайность какая-нибудь, а укоренившееся зло, к которому сибиряк привыкает с детства. Крестьянский мальчик вместо того, чтоб по-своему наслаждаться жизнию, смотрит уже разбойником, и, между прочим, просит

отца убить бродягу из винтовки, чтоб посмотреть, как горбун будет на горбе вертеться!..

Не удивительно, что такие нравы могли являться в Сибири, выросшей на каторжно-инородческой почве. В то время, говорит Максимов, когда производилось заселение Забайкалья (где потом возникли упомянутые ниже Олентуй, Малета, Тарбога-тай) переселенцами с зачетом за рекрута, промысел на горбачей был самым обычным делом.

«Где мужчины?» — спрашивал один проезжий у бабы, случайно остановившись в одной избе по красноярскому тракту. «На горбачей пошли! — спокойно объяснила баба и затем прибавила: — Вчера ходили, промыслили только одного, да бедного: поживились лопатинкой одной, а в прошлом году у одного нашли под стелькой 50 рублев» (М а к с и м о в, I, 204) — «Где твой отец?» — спрашивают у сибирской девочки, и будущая сибирячка хладнокровно дает ответ: «Уехал горбачей стрелять!» («Дело» 1873, X).

Мало убить бродягу, надо еще убитого истерзать. Убитых бродяг сибиряки режут на части и разбрасывают их, чтоб не попался труп («Вестник Европы» 1875, XII, 547).

Свидетельство это подтверждается другим писателем: «Так как многие убийства бродяг открывались полицией и крестьяне были судимы за это, то между ними вошло в обычай, убив бродягу, или сдирать с него кожу и мясо, иди рубить его труп на мелкие куски и потом зарывать их в разных местах, чтоб уничтожить следы убийства и все признаки личности трупа». Это подтверждается рассказами как бродяг, так и самих крестьян («Отечественные записки» 1867, XI, II, 270).

Вследствие этого от Томска и до Читы образовались целые местности, прославившиеся охотою на горбачей. В Томской губернии есть целые деревни, только и живущие что грабежом бродяг. Около Фингуля есть «колки» (редкий лес), и про них бродяги говорят: «здесь нет столько лесу, сколько нашего брата положено в сырую землю». Про речку Карасун в Томской губернии отзываются: «Карасун уж провонял, — так его завалили нашими бродягами». Известны даже имена сибиряков, прославившихся охотою на бродяг. Таков был Битков, живший и промышлявший на Ангаре, Романов — в Фингуле, Заворота — в Енисейской губернии, и еще какой-то Волков. Романов, например, выезжал за деревню и ложился в колки поджидать бродяг и стрелять проходящих по дороге. Битков стрелял с берега плывших по реке. Подобным образом промышляли какие-то два брата по Бирюсе, и, говорят, бывали такие сибиряки, которые убивали в свою жизнь по шестидесяти, по девяносто и более бродяг («Дело» 1868, XI, 45, 107, 113) ...

В Томской губернии известен был мужик Парамоныч, всю жизнь занимавшийся истреблением бродяг и закончивший свою участь тем, что один бродяга нахлобучил ему на голову раскаленный медный котел («Русский мир, 1860,17).

В 15 верстах от Нижнеудинска жители специально занимались истреблением бродяг («Современник, 1863,VII, 90). Есть даже такой край в Сибири, где охота на бродяг помогла скоплению богатств в руках сибирских кулаков. Начиная от Верхнеудинска и до Читы и затем прямо на юг, вплоть до самой китайской границы, на необозримом пространстве плодородных долин по рекам Хилку и Чикою, по Ингоде и Онону возникло множество богатых деревень, раскинутых иногда на несколько верст и населенных староверами («семейскими») и сибиряками. Но эти плодородные долины то - разделены, друг от друга громадными хребтами гор, как, например, Становой и Яблоновый между Хилком и Ингодой или один из главных отрогов его, лежащий между реками Хилком и Чикоем, то — уже современно заброшены в горной тайге (Тайга - дикое горное место, заросшее лесом. У карагазов Нижне-удинского округаI Дайга - Белогория («Записки Иркутского статистического комитета»IV,24)) и здесь, вместо легко возможной цивилизации среди деятельного земледельческого населения из староверов, повсюду одна лишь глушь непроходимая, способная скрыть в себе самые темные дела. Здесь в среде собственно сибирского поселения опять прошли два влияния (вовсе незнакомые староверам): каторжное и инородческое, а при помощи их здесь выработались, кулаки из сибиряков, совершенно завладевшие судьбою окружающего их населения, русского или инородческого. Русский тип в них исчез; это все люди черные, с черными полосами, люди дикие и дерзкие на всякое преступление. Это все богачи, нажившие деньги преступлениями, безжалостной эксплоатацией инородцев или же охотой на бродяг и рабочих, (бегущих с приисков, для которых вся эта страна представляет некое неизбежное перепутье, так как краденое золото уходит в Кяхту и Иркутск. Собрать подробные сведения, как здесь душат бродяг и рабочих, совершенно невозможно во время проезда, — для этого здесь надо пожить; на нового человека смотрят дико и делаются уже совершенно каменными, увидав записную книжку. Душат бродяг и рабочих не староверы, а сибиряки. Проезжая по течению роскошного Хилка, встречаешь небогатые деревни, домов в пятьдесят-семьдесят, и в некоторых из них непременно живет сибиряк, имеющий десятки и сотни тысяч капитала. Несмотря на капитал, мужик живет безграмотным, диким, но таковым не считается; он принят в лучших домах, он успел уже вступить в родство и дружбу с соседними купцами и чиновниками. Таковы многие мужики в Тарбогатае, Олентуе и пр. То, по всей вероятности, помесь поселенца с инородцем: черные волосы, черные глаза на темно-желтом лице, взгляд дикий и мутный. Глава одного такого рода богачей нажил состояние, грабя и убивая бродяг и рабочих, возвращавшихся с приисков; за это он и поплатился: одни говорят, что его убили в своих улусах буряты, которых он успел закабалить, другие же — что бродяги изрубили на куски, положили в мешок, перекинули через седло и пустили коня везти его домой. Состояние отца дополнил сын его, ставший уже местным аристократом. Начальство его уважало; вся деревня была у него чуть не в подданстве.

Вообще здешнее глухое место служит давним притоном бродяг. Работая на крестьян и решительно никого не трогая, бродяги скрываются в ямах и лачугах, — плетут корзины, шьют обувь, хомуты, плотничают, столярничают, делают посуду. Иные из них, пообжившись, поставят ведра два властям и записываются местными обывателями по именам поселенцев, которые разбежались. Но горе бродяге, который вздумал приютиться у кулака-мужика! Обыкновенно бывает так, что, поработав у хозяина и получив расчет, бродяга отправляется дальше, куда лежит его путь; но бывший его хозяин тотчас же скачет по его следам, настигает, убивает и грабит. Бывали случаи, что узнает кулак-сибиряк, что едет исправник для обыска, — он разошлет бродяг в разные стороны, сядет с своими людьми на коней и перестреляет всех бродяг поодиночке. Бродягам и рабочим, возвращающимся с приисков с золотом, — смерть неминучая. Есть селения, где жители все сплошь воры и разбойники, и проезжающие только и стараются о том, чтобы как-нибудь миновать их. Наживая этим путем богатства, сибиряки-кулаки умирают или от пьянства или под ножом (Ср. «Спб. ведомости» 1878,№ 317 и сл.).

Кровожадность сибиряков доходила до того, что иркутский губернатор Руперт велел загонять на смерть 13-таких охотников за горбачами, и не так еще давно в Ачинске судился крестьянин за 14 убийств, совершенных над бродягами. Так сибиряк рассчитывается с бродягой и до сей самой минуты («Сибирская газета» 1881, №8) …

Несомненно, что с примера коренных сибиряков обычай охотиться на бродяг перешел и к бурятам. Дикарь-бурят не жалеет бродягу и издавна сделал его предметом охоты. «Худенький беглый лучше доброй козы», давно уже повторяет бурят, а это значит: «с козули снимешь одну шкуру, а с беглого две или три», т. е. полушубок, азям и рубаху (Максимов, I, 197).

Иные из бурят, подобно сибирякам, даже целью жизни своей поставляют охоту за горбачами. Звери эти отыскивают свою жертву по огоньку, по костру. Засветился такой огонек в стороне, далеко от жилого места, бурят налетает, — выстрелом кладет одного; на всем лошадином скаку еще раз заряжает винтовку, кладет другого и затем третьего, если этот не успел бежать. Еще злее бурятов — карымы, крещеные инородцы. Про одного такого «мужика из карымов» рассказывали: «Увидите его — прячьтесь скорей: человек этот сердца не имеет и пощады не ведает». Зато и казнь таким людям бывает страшная: «раскалился мой котелок до красного цвета. Снял его с огня, как он был красный-раскрасный, да и надел по братскому велению шапку — по самые плечи пришлося», - рассказывает бродяга (Там же, 209).

Этому душегубству помогали некогда самые власти. Так когда-то начальство Петровского завода 381 (обыкновенно набиравшееся из Нерчинска, т. е. из «закаменских»), где работало много каторжных, платило за каждого пойманного 10 рублей ассигнациями, а за убитого 5 рублей. Вследствие этого буряты, соседние заводу, сделали из ловли и убийства бродяг род промысла, который, в свою очередь, вызвал из среды петровского населения мстителя, некоего Масленикова, объявившего бурятам, войну и каждогодне ходившего на охоту за ними («Записки Басаргина» 1872, стр. 122). В 1870-х годах почти по всей Сибири шла отчаянная ловля бродяг, так как крестьянам было объявлено от начальства, что им за каждого пойманного бродягу будут платить 3 рубля, и платили. Поэтому среди поселенцев и сибиряков сейчас явились особые ловцы бродяг, и один из таких считал на своей совести 100 человек, из которых меньшая половина была им перевязана и представлена живыми, остальная, большая половина, была перебита и ограблена... В Забайкалье известен был некто Грудинкин, который, по представлению начальства, имел за поимку ста беглых золотую медаль на шее... (Максимов, I, 205).

И вот едем по дороге (1872 год), встречается телега в одну лошадь, в ней лежит человек, связанный веревками, т. е. пойманный бродяга: возле сидят двое мальчишек — то сельские десятники, и эти мальчишки везут человека на продажу в казну за три рубля... Платили им, конечно, из мирских капиталов, капиталы растратили, а потом слышно было что для пополнения их все деньги, потраченные на поимку бродяг, ведено было разложить на крестьян... Ссыльные все это знают, и песня их огулом проклинает всю Сибирь.

Ох, ты, горе, злая мачеха Сибирь!
Протянулась снежной степью в даль и ширь...


Но не изумляйтесь, когда сибиряк-простолюдин так хладнокровно занимается такими делами, ибо не далеко ушло и остальное сибирское общество. Было время, когда в Сибирь явилась обширная семья декабристов, и сибирское общество отнеслось к ним с крайним недоброжелательством, — оно оскорбляло и терзало их, сколько могло, и точно так же ругалось над политическими ссыльными XVIII века и новейших времен. Все это всплывет на свет в свое время 382.

Пыжов Н.Г. «Восточное обозрение» (1882, №,№ 26 и 27)

Христианизация Сибири и нравы её обитателей

1257524231_russia_e17-1

Христианство начало распространяться в Сибири около 300 лет назад (с 1581 года), а первая епархия была учреждена в 1620 году. Это была самая глухая пора, какую когда-либо переживало Московское государство, а потому, несмотря на то, что первые сибирские епископы были большею частью люди весьма образованные и воспитанники знаменитой тогда Киевской академии: св. Дмитрий Ростовский (впрочем, он и не жил в Сибири), Иоанн Максимович (замечательная личность), Георгий Ящуржинский, Андрей Стаховский, Арсений Мацеевич, Филофей Лещинский, Антоний Нарожницкий, Сильвестр Гловацкий и иркутские епископы: св. Иннокентий 1-й (Кульчицкий), Иннокентий 2-й (Нерукович) и Михаил (Миткевич), несмотря на то, что все это люди энергические, но и они ничего не могли достигнуть в Сибири, где накопилась весьма быстро целая масса диких элементов в первые же годы по введении христианства. Вскоре после построения Тобольска открыта там была епископская кафедра, и 30 мая 1621 года прибыл первый сибирский архиерей; что же было сделано до того, в первые 50 лет нашего владычества, для религии и для просвещения туземцев? Первые колонисты, увлеченные духом завоевания и хищничества, успевшие войти с туземцами в ближайшие сношения, не только никого не просветили, но оказались сами одичавшими до последней степени. Первые миссионеры ввели здесь рабство, жили среди гаремов из невольниц, охотились за инородцами, как за диким зверем.
Известно, что наезжавшие в Сибирь митрополичьи бояре совершали здесь величайшие бесчинства. «Крещенье в неволю дикарей, — говорит один из последователей сибирской старины, — было чрезвычайно распространено в Сибири и долго считалось средством, дающим крестителю полное право собственности на окрещенного им. Креститель владел таким рабом, продавал его, оставлял в наследство по завещанию». Биограф св. Иннокентия Иркутского (1680 — 1731) приводит на память сибирякам, как тот епископ, прибыв в Сибирь, нашел здесь настоящие Содом и Гоморру: «Сибирь в его время наполнена была пришельцами; отдаленные места давали полный простор для разгульной жизни.
Большинство сибирских колоний походило на огромные дома терпимости, в которых каждый приезжий мог удовлетворять свои плотские инстинкты. По городам воеводы и приказные люди держали целые ватаги женщин и девушек и продавали их в жены русским и инородцам. Часто отцы семейств продавали и закладывали своих жен, дочерей и других родственников» («Странник» 1879, V, стр. 212) 372. Все это продолжалось вплоть до текущего столетия. Г-н Вагин 373 в истории Сперанского упоминает, что нравственное состояние тогдашнего сибирского духовенства стояло на крайне низкой ступени. На духовенство приносилось множество жалоб. В 1809 году производилось дело о якутском протоиерее, потом иеромонахе и миссионере Слепцове. Комиссар Миллер, в 1818 году, жаловался на олекминских попов, что они ежегодно приезжают в стойбища тунгусов, на протяжении с лишком 1000 верст, на семи и восьми лошадях, и этим совершенно разорили инородцев, — что они спаивают инородцев, напиваются для этого сами, а исповедуют не иначе, как за деньги.

Что касается до миссионерской деятельности, то «христианские» результаты ее, очень желательные, были всегда на одной лишь бумаге, а действительность представляла нечто другое. Возмутительные подвиги казанской «новокрещенской конторы» описаны несколько лет назад в «Православном собеседнике». Миссионерскую деятельность в Сибири обрисовывает, в нескольких словах, князь Щербатов, говоря, что «инородцы на бесчеловечие и мздоимство попов своих жалуются, кои только грабить их и мучать приезжают...» Во время сочинения знаменитого Уложения на то же жаловались депутаты от инородцев. «Монахи-миссионеры, - писал Головин, — отнимали у туземцев женщин, приживали с ними детей, пьянствовали постоянно, грабили алеутов». Подобные миссионеры до того вооружили против себя инородцев, что они гораздо после просили русских не присылать к ним попов, говоря, что они убьют первого приехавшего к ним. Покойный Иннокентий, прибыв в Тигильскую крепость, в Камчатке, начал беседу с коряками о том, что удерживает их от крещения. Тогда Этек, старшина коряков, имеющий медаль, отвечал прямо и просто: «На что креститься, разве для того, чтобы сделаться такими же плутами, как крещеные тигильские казаки, которые нас обманывают, обвешивают, или, чтоб наши женщины стали такие же, как тигильские, которых, по-нашему, надо посадить на копье». Кроме того, у инородцев составилось убеждение, что «русская вера дорога». Даже в текущем столетии, кроме того, случалось, что миссионеры заставляли креститься при помощи земской полиции, которая не скупилась при этом на розги. Остяки плакались на своего попа, что он «обирает их за требы, - за венчание берет 50 белок, а не то лисицу или соболя, за простую «молитву» — 5 белок, за «очищение совести» -- 10 белок и меньше, а в случае неотдачи, бьет по щекам и таскает за волосы».

В то же самое время сибирское духовенство — по словам известного путешественника по Сибири, С. Максимова 374, — попрежнему бедно нравственными силами, богато средствами материальными, на приобретение которых оно тратило и тратит много времени и сил. «Значительная часть духовных лиц, — замечает Максимов, — в этом последнем отношении, достигала того материального довольства, что их называют богачами (кулаками), и встала в то положение, когда на них смотрят, как на людей, умевших забрать в свои руки всю окольную торговлю». Деревня расскажет вам о многих подобных богачах, начиная от Березова до Благовещенска-на-Амуре. Кто не знает, например, знаменитого старого Покровского дьякона?

Но покровский дьякон - это еще самый добродетельный и сердечный человек, если сравнвать его с другими, особенно живущими среди староверов. В тридцатых годах, в округе города Березова, протопоп Вергунов, на пространстве 2000 верст, вел обширную торговлю сукном, холстом, чаем, сахаром, медом, солью, крупою, хлебом, табаком, мехами, и жители привыкли видеть, как весь свой век протопоп и его причетники повсюду разъезжали «на обывательских» — самый зловредный обычай, сохранившийся до сих пор и разоряющий население. Инородцам они, по обычаю всех здешних кулаков, продавали водку по 40 рублей за ведро, сами платя по пяти, спаивали их и обирали. В 50-х годах в Минусинском округе жил один попович, который, кроме торговли, занимался еще конокрадством и воровал не по одному коню, а целыми табунами. За это, как духонный, он наказан был не по гражданским законам, а только лишен права на священнослужение и отдан «под начал», что не помешало, по прошествии некоторого времени, сделать его священником. Этот-то старец, «украшенный сединами», обыкновенно, отпев обедню и наевшись «панихидки» (кутья), отправлялся на промысел. Он обирал Старост церковных, тащил весь скот после умерших, не оставивших после себя близких наследников, а обобранные им люди, обыкновенно, кричали ему вслед: «конокрад!» К сожалению, попов, занимавшихся обширной торговлей или наживой, особенно около староверов, указывают пор. Кети, где поп завладел всею торговлею края, — в Кабанске, в Коченах (Соколов), где попы, умирая, оставляют десятки тысяч капитала, — таковы: поп Дмитрий по Онону, поп Поздышин в Бичуре и пр., и пр.,так что по этому поводу в народе уже слагаются легенды, из которых мы приведем одну.

Есть в Забайкалья село Мухор-Шибирь, населенное староверами вместе с сибиряками. Церковь здесь когда-то строил поп-миллионер Куликанов. Закладывая церковь, он берет у плотника топор и делает первую зарубку, приговаривая: «Что день, то покойник, — что день, то покойник!» — «Не так рубишь, — сказал ему старик-плотник, — у нас вот как». Взял топор, рубит со всего маху да приговаривает: «Что год, то поп, —что год, то поп!» В самом деле, попы здесь умирали один за другим, едва лишь поступали на место, — всего, говорят, умерло до 16-ти попов, так что они думали просить переставить церковь на другое место...

После этого нет ничего удивительного в том, что христианство, внесенное когда-то в Сибирь, здесь совершенно утратилось, люди дошли до крайнего индиферентизма в деле веры, и масса народа перешла на ту ступень, на которой находятся некоторые дикие, не имеющие понятия о боге.

Посольский монастырь на берегу Байкала, монахи которого ездят по староверским селам и нанимают крещеных бурят рубить крест на церквах староверов («Русский курьер» 1881, «№.№ 11 и 15) 375, живет, кроме различных доходов, еще доходами от угодника Николы.

На берегу Байкала, противоположном тому, где Посольск, в селе Голоустном находится изображение Николы, точеное из дерева, которое будто бы в данное время дикий бурят нашел в горах, и оно стояло в бурятской кумирне. В 1701 году в Голоустном уже построена была часовня для Николы (в 1866 году явилась и церковь), а потом он перенесен был в Посольский монастырь.

«Для удовлетворения религиозного чувства населения, в том числе бурят и тунгусов, — говорит епархиальная газета, — признано необходимым раз в год переносить изображение Николы из Посольского монастыря на место его явления (т. е. в Голоустное), что составляет для местного старообрядческого населения, без различия веры, годовой праздник».

Таким образом, когда станет Байкал, Никола торжественно переносится в Голоустное, где и зимует среди бурят, а по последнему зимнему пути он возвращается в Посольский монастырь, отсюда же препровождается для молебствия в других местах («Иркутские епархиальные ведомости» 1879, № 32) 376.
images3
К торжественной встрече Николы собирается множество тунгусов и бурят. Так, в 1880 году «умилительную картину представляло усердие юных христиан, преимущественно, тунгусов, выразившееся в благоговейной, простосердечной молитве их во время богослужения, совершавшегося преосвященным. Даже по окончании службы храм, отверстый для всех, был битком набит тунгусами и бурятами; они молились, как умели, ставили перед Николою свечи и, установившись все в ряд, усердно кланялись и просили его милости в своих незатейливых нуждах. Детская вера их и благоговение служили верным ручательством, что с течением времени вступят в дом господень и остальные овцы, их же подобает нам привести. Остававшийся в это время в Голоустове монах Софроний был приглашаем с Николою в бурятские улусы, что с радостью исполнял по своей священной обязанности (ibid., 1880, № 16).

С весны и до зимы Николу носят по всему Забайкалью и дальше. Поставив его на носилки, нарочно для него устроенные, крестьяне несут его из деревни в деревню, какая бы ни была погода. Сзади едет «на обывательских» тройкой в тарантасе монах, сопровождающий Николу. Останавливаются непременно в каждом селении, встречают со звоном в колокола, и почти в каждом доме служат молебны, собирая обильные даяния. Отец Петр, сопровождавший Николу в 1874 году, говорил, что в лето одна лишь монастырская казна получит от Николы до 10 000 рублей. Спрашивается, сколько же получит сам отец Петр в течение своего шестимесячного, а иногда и годового хождения, тем больше, что он пьет, ест, усердно угощается и ездит даром?

Никола, насколько мы могли осязать его пальцами и ногтем, резной из дерева, вышиною около аршина, стоит в шкафу за стеклом, которое открывается в то время, когда «прикладываются»; глаза у него из камней, лицо и борода раскрашены; на голове шапочка, одет в ризы и на шее висят какие-то ордена. Две руки, тоже точенные из дерева, протянуты вперед, и в одной он держит вырезанную из дерева церковь с несколькими главами, и другой — меч. Во всяком случае, это никак не икона, а статуя.

Появление такого Николы имеет свою историю. Известно, что при начале христианства на христианских святых народ целиком перенес свои старинные верования, соответствовавшие тем или другим временам года, в которые были установлены новые праздники. Никола сделался центром старинных весенних и осенних земледельческих праздников, чествуется «пивом» называется прямо «пивным богом» (у прибрежных жителей «морским богом»), и древняя песня говорит о том, как «ходит Никола по погребу, ищет Никола неполного (вина), непокрытого, и где неполное — дополнивал».Отсюда — распространение почитания Николы по всему свободному и еще земледельческому тогда северу, где в старину, что ни шаг, то церковь Николы, почему и пословица: «От Кемы до Колы тридцать три Николы». Никола этот — чисто народный, христианского еще нет ничего, и потому-то, несмотря на обширное распространение по всему русскому краю имени и церквей Николы, житие его, мало распространенное в старинных сборниках, нисколько не пользовалось популярностью, и в громадной массе позднейших песен калик перехожих совсем нет песен о Николе.

Когда русский народ, вместе с своей культурой, стоявшей тогда несравненно выше, чем теперь, повлиял с этой стороны на соседних инородцев, тогда и эти дикари, делаясь оседлыми, усваивали себе и тогдашнего земледельческого бога Николу, и до сих пор искренно веруют в него, хотя и остаются некрещеными. Таково, например, высокое почитание Николы у некрещеных остяков. Доктор Беляевский, в период свой в 30-х годах между Березовом и Обдорском, увидел на станции, в углу одной юрты, валявшееся распятие и спросил, что это такое. «Кола (Никола), русский бог», отвечали ему крещеные остяки. В присутственной камере ячинской степной думы, в переднем углу стоит большой идол Шигмуни, т. е. Шакламуни, отвергавшего когда-то всяких идолов и спустившегося теперь до степени фетиша; поодаль от него — портрет государя, а в другом углу — икона Николы. Сибиряк, входя в эту камеру, не смеет молиться на все эти изображения, — он должен молиться в задний угол. Есть предание, что при взятии Албазина манджуры нашли там образ Николы и, совершив над ним «испытание», послали его в Пекин, почему китайцы просили прислать им русского священника. Но со времени появления у инородцев народного культурного Николы прошли века, культура русского народа исчахла, извратилась, задохлась, замерла, погибла, и народ, как мы видим, вымирает и вырождается или же, сломя голову, бежит вон из родного ему дома, и теперь сами русские занимают у бурят их древнего фетиша, Николу. Началось это, несомненно, еще в Московском царстве, когда под именем «Пятницы» была обоготворена «простоволосая девка». По поводу реформ Петра в одном тогдашнем сочинении было замечено про Николу: «что касается до изображения святых, то его величество указал, чтоб изображения св. Николая никогда не стояли в комнатах, отменил также и обычай передавать через мертвых письма к св. Николаю». Изображение Николы, подобное вышеописанному бурятскому, будто бы имеется и в Москве, в Кремле, в церкви, именуемой Никола Можайский. Подобное же изображение Николы находилось прежде в церкви Вознесения в Березове, построенной в 1605 году. Афанасий, епископ тобольский и сибирский, видно, был знаком с христианством получше теперешних посольских монахов, и он ни под каким видом не позволял ставить, как прежде водилось, разных изображений Николы, и, по его настоянию, такие изображения в 1835 — 1836 годах были вынесены из церквей и хранились в ризницах или в других укромных местах.
images4

Все последователи единогласно свидетельствуют, что русское население в Сибири, наместо того, чтоб внести сюда цивилизацию, как и следовало народу, обладающему высшей культурой и прочной национальностью, само отступило к состоянию инородца и подчинилось нравственному влиянию дикарей. Сибиряки-простолюдины воспринимают шаманизм и идолопоклонство, усвояют предрассудки инородцев и даже забывают русский язык. Сибиряки тихонько призывают к себе шаманов, платят им и просят их пособия. Чем дальше на восток, тем сильнее влияние шаманства. Крестьяне Верходенского округа живут уже чисто по-бурятски. Они верят в шаманство и парочкой ездят в бурятские улусы шаманить на бурятской лопатке. Даже вблизи Иркутска русские держат у себя бурятских идолов, истуканов или божков на вышках своих домов и там шаманствуют тайком. Заметим, что ничего подобного и тени нет у сибирских староверов, к которым приезжают сибирские миссионеры... 377. В Нерчинске русские лечатся у шаманов; к шаманам обращаются пошаманить, когда потеряют какую-нибудь вещь. Дошло до того, что, но свидетельству самих «Епархиальных ведомостей», шаманы, подобно попам, собирают ругу за то, что охраняют людей от болезней, а скот от медведя, и крестьяне ругу эту платят. Вообще колдовство совершенно опутало сибирское население, особенно сибирячку. Вечером, даже днем не смейте за чем-нибудь постучаться в окно: сибирячка испугается, страшно, но увидя, что вы человек, а не чорт, которого она предполагала, начнет ругаться на чем свет стоит. Поверья в этой одичалой стране такие нелепые, что мы нарочно искали нечто подобное у настоящих дикарей и не нашли. Во всем Забайкальи никто не держит сучек-собак, ни за что не возьмут в дом сучку-щенка, а у кого есть сучка, тот боится пустить ее со двора, потому что девушки, чтоб приворожить парня, отрезывают у нее часть, жарят ее и этим кормят своих приятелей...

Пыжов Н.Г. «Порядок» 1881, № 295